Из потерянного и найденного: Ребро

Я был рождён в пламени. Сразу после рождения у меня появился звонкий голос.

Долгое время я был сам по себе. Иногда меня вырывали из руки вместе с криком. Иногда — вытаскивали из кармана, когда человек ещё не знал, что стал легче на одного меня.

Однажды меня подняли с земли после драки. Я лежал рядом с ножом и тёмным пятном, которое быстро теряло цвет. Другой раз меня сняли с мёртвого. Рука была холодной и не хотела отпускать. Пальцы разжимали по одному.

Мной платили за выпивку, за молчание, за ещё один вечер. Иногда меня долго вертели в пальцах. Иногда — швыряли, совершенно не считаясь с моим комфортом.

Меня подбрасывали вверх. Иногда кусали.

Со временем дороги стали длиннее. Пыль сменилась деревом, дерево — солью. Меня часто клали на стол рядом с картами, сдвигали на край и возвращали обратно. Смех, ругань, удары по дереву и шум моря сопровождали меня чаще, чем раньше.

Когда раздался первый сильный удар, я вылетел и покатился, как делал это много раз, но теперь пол уходил из-под меня. Шум стал глухим и тяжёлым, люди кричали и хватали друг друга, а потом я перестал падать — меня приняла вода.

Прошли десятки лет. Свет стал редким, движение — почти забытым. Я лежу там, где когда-то был глаз одного из моих владельцев, и вокруг меня больше нет рук. Иногда мимо проплывают рыбы, и я на мгновение отражаю их, отгоняя блеском. Всё остальное ушло. Я остался лежать на дне среди сотен таких же, как я.

Меня подняли вместе с илом и ржавчиной.

Потом снова стало жарко. Огонь забрал у меня всё, что когда-то дал: профиль, надпись, край, голос. Я перестал быть тем, что можно сжать в кулаке, бросить на стол или спрятать в карман.

Теперь я тоньше шёлковой нити. Тоньше волоса. Раньше меня передавали из рук в руки. Теперь передо мной только глаза.

Уставшие. Любопытные. Ищущие. Злые. Весёлые. Мокрые от слёз. Иногда — почти пустые.

Одни смотрят прямо сейчас. Неподвижно. Дольше, чем смотрел кто-либо из тех, кто меня тратил, прятал или бросал.

Я помню дорогу длиной в сотни рук. Помню нож, дерево, соль, воду и десятки лет на дне. У этих глаз, кажется, нет ни дороги, ни дна.

Они никуда не катятся. Их не теряют. Не находят. Не подбрасывают вверх.

А я, оплавленный, раздробленный и вставленный в стену из стекла, впервые чувствую, что свободнее, чем они.

Мне нравилось отгонять блеском рыб, мне нравится привлекать блеском людей. Пусть и глаза рыб казались мне интереснее.