____Ключ на шее ____

Полдень. Я иду по улице. Жаркое летнее солнце раскалило окружающий мир добела, даже птицы притихли. Мне восемь, и я счастлива. Радуюсь лету, теплу, долгожданным каникулам. И еще я очень горда. Я очень горда тем, что мне доверили ключ. Вот он болтается на красивом новеньком шнурке на моей цыплячьей шее. В моих глазах это не просто ключ от квартиры, это орден, это признание меня взрослым, самостоятельным членом нашей семьи, которому доверили.

     У всех подружек давно уже такие ключи висели на шеях. Я смотрела, и мне казалось, что они, должно быть, так счастливы от того, что родители наградили их этим знаком. Тогда мне было непонятно, что подружки просто жили другой жизнью. Их родители работали посменно, бабушки-дедушки были далеко, и дети должны были вести самостоятельную жизнь до позднего вечера: ходили в магазин за хлебом, подогревали себе завтраки-обеды, болтались на улице и ждали, ждали, когда же наконец мама вернется домой.

    Мои родители работали на пятидневке, дома были к пяти часам. А еще была старшая сестра, которой поручали бдить и заботиться обо мне. Необходимости в ключе для меня не было. И это безумно огорчало. Ключ, мой личный ключ, казался чем-то таким желанным и значимым.

    И вот свершилось. Сестра уехала работать на все лето, маме отпуск дали только в сентябре, отец в командировке. Утром, перед работой, мама нашла красивый коричневый шнурок, взяла ключ и надела его мне на шею. Следом была выдана порция указаний и советов: «строго-настрого», «ни в коем случае» и «если что». 
     Наконец я, счастливая обладательница «знака доверия», осталась дома. Сама. Ходила по квартире, держа за руку свою любимую куклу Катю, прыгала на диване и пела песни, рисовала и любовалась. Любовалась этим новеньким, теперь только моим ключиком.

    Постепенно с улицы стали раздаваться детские голоса. Эта утренняя перекличка во дворах многоэтажек была обязательным атрибутом нашего лета. Стоять внизу и громко, во все горло, вести разговоры с другом было весело и радостно. Порой даже взрослые прибегали к такому способу коммуникации.

— Вооовкааа! Вооовка!
— Чегооо?!
— Выйдешь?
— Ща!
— Давай, мы ждем!
— Идууу! А чего будем делать?
— На великах гонять!
— Вооовка!
— Ааа!
— Хлеба возьми, мы жрать хотим!
— Бегууу!

     Вовка тащит велик с пятого этажа, грохоча на весь подъезд, за пазухой полбатона хлеба.Из соседних подъездов подтягиваются разбуженные громкоголосым хором Толька и Колян, и толпа пацанов уносится в лабиринты улиц поселка. 
Новые переговоры. Теперь уже тонкие девчачьи голоса звенят на всю улицу:

— Светкаа!
— Аааа!
— Выходиии!
— Идууу!
— Куклу бери, мы сегодня в дочки-матери играем!
— И платья брать?
— Бери! А то чего Машка такая гордая, что её кукла самая красивая.

Хлопает дверь на четвертом, и Светка несется вниз, в руках любимая кукла и ворох кукольных одежек, сшитых мамой. Стайка девчонок рассаживается на скамейках, как воробьи на ветках, и начинает игру, наполняя тишину двора своим гомоном.

Вот уже и моя подружка зовет. Стоит в нетерпении, перебирает ногами и спрашивает: «Идешь?». У нас на сегодня тоже есть план — поход. Там на поле, которое раскинулось прямо за новостройками, расцвели маки и васильки. Мы идем плести венки и смотреть на облака. Очень важное занятие, кстати. Не то что какие-то дочки-матери.

Пятнадцатиминутное расстояние до поля растягивается на два часа. Потому что по дороге нам встретились две качели, один жук, миленькие котята и парочка перекладин, на которых так интересно висеть вниз головой. В полдень мы подходим к полю. Красивому, как волшебный ковер. Изумрудная трава украшена вкраплениями сапфировых васильков и рубиновых маков. Мы ныряем в этот сказочный мир с разбегу, бегаем, поем песни, плетем венки и хохочем до изнеможения. Потом, набегавшись, падаем в траву и любуемся небом. Там тоже разворачивается сказочное представление: плывут корабли, тяжелой поступью идут африканские исполины-слоны, несутся белогривые лошадки.

     Время летит незаметно, и мы понимаем, что пора возвращаться домой — скоро вернутся родители. И тут я вспоминаю о своем «знаке доверия», о ключе. Почему я не чувствую его тяжесть на шее? Лихорадочно пытаюсь нащупать его и понимаю: потеряла! Начинаю бегать и искать его под каждым кустом, по всему полю. Понимаю, что не нахожу, и реву во весь голос, причитая, что вот мама мне задаст. Подруга, глядя на меня, тоже начинает подвывать. Но делать нечего, надо идти сдаваться. По дороге домой мы не хохочем и не веселимся, идем, все замедляя и замедляя шаг.

Вот и скамейка у подъезда. Сижу на ней, дорожки от слез подсыхают на щеках, платье испачкано в траве, когда-то  белые носки сморщились унылой гармошкой, в глазах — вся скорбь мира. Подруга сидит рядом с таким же трагичным лицом и крепко сжимает мою ладошку своей. На горизонте появляется уставшая мама. Подходит ближе, видит эту живописную, полную боли и скорби картину и все понимает.
— Посеяла?
— Да…
— Опять?
— Да…
— Ты когда-нибудь голову потеряешь!

Надо сказать, что это «опять» было сказано не просто так. В детстве я теряла всё: платки, шапки, деньги, один раз даже умудрилась вернуться домой без пальто. Рассказы о моей забывчивости и невнимательности были постоянным поводом для шуток в семье. 

Мы поднимаемся домой. И вот я, накормленная и выслушавшая целую лекцию о невнимательности, разгильдяйстве и безалаберности, сижу на подоконнике, смотрю в окно и с замиранием сердца жду отца. Потому что: «Вот отец возвращается сегодня, пусть он с тобой и разбирается! Разбаловал!»

Отец заходит в дом с неизменным вопросом:
— Ну, где моё золотце?
— Там твоя красавица, в комнате, — слышится недовольный голос матери. Она рассказывает о моем проступке.

Отец подходит ближе, его тяжелая уставшая рука ложится мне на голову и ласково перебирает маленькие, как мышиные хвостики, косички.
— Ревешь?
— Дааа…
— Почему?
— Вы мне… а я-я-я… — лепечу вперемешку со слезами, пытаясь сказать, что виновата и всё понимаю.
— Идем, — он снимает меня с подоконника, и мы идем в прихожую. Там стоит портфель, отец достает из него коробку, на которой я читаю: «Замок».
— Давно хотел заменить, — весело говорит отец, — пришло время. Неси инструменты.

Я радостно несусь в кладовую и тащу тяжелый ящик с отцовскими инструментами. Я всегда крутилась возле отца, когда он что-то ремонтировал в доме. Все эти таинственные железки в его ящике вызывали жуткое любопытство: что, для чего, как работает? А если уж мне разрешалось что-нибудь прикрутить, забить или придержать — тогда вообще радости не было предела. 

Вот и сейчас я стояла возле отца и наблюдала за его работой. Со знанием дела подавала молоток или отвертку и смотрела, как непонятная железяка из коробки размещается в двери и начинает жить своей жизнью, становится охранником нашего дома.
— Ну вот и всё, — говорит отец, улыбаясь. — Ключей здесь семь. Взял с запасом. Этот — твой.

В мою ладошку ложится ключ: новенький, блестящий, только мой. Я сжимаю его изо всех сил. Сначала он холодит кожу, а потом становится теплым. Таким же теплым, как родительская любовь и принятие, которые я пронесу через всю свою жизнь.