Спектр разложения

Её деятельность не остаётся бесследной. Плесень — это не про пассивное наблюдение. Вся среда, где она обитает, имеет тенденцию к изменениям, к разрушению. Выдыхая споры в окружающее пространство, она создаёт атмосферу липкого недоверия. Люди рядом с плесенью начинают чувствовать себя под микроскопом: их слова перестают быть живыми, они превращаются в улики. И вместо обычных разговоров и желания поделиться, они  начинают оглядываться на табель. Прекращают проведение общественных мероприятий и обсуждений. Это убивает спонтанность. Самоцензура- страшный яд плесени. Когда человек знает, что его случайная грусть станет статистичной в графе «пик тоски», а вспышка гнева — в статистике «срача», он перестаёт быть собой. Становится персонажем, нежелающим испортить свою цифровую карму. А сам чат превращается в съёмочную площадку, где каждый играет лишь роль, стобы не дать паразиту новой пищи.
Хуже всего то, что плесень приучает к равнодушию. Её отчёты повисают в воздухе гнилым запахом, который чувствуют все, но привыкают не замечать. Статистическая погрешность её деятельности крайне мала, но разрушает больше, чем любой открытый конфликт. Конфликт хотя бы честен. А у неё — гнилая бюрократия духа.
Плесень высасывает живую ткань общения, оставляя лишь перегной сухих цифр. Содержание её не интересовало и не интересует, ей важно количество. Ей не важен и сам человек — а только лишь его след. И потому саму плесень нельзя ставить рядом с человеком. Она всегда гниёт исподтишка, и никогда не осмелится стать личностью. И если она берёт верх, чат начинает звучать словно пустой цех: много шума, но ни одного настоящего удара сердца. Всё — учтено, всё — разложено по полочкам, и ничего не имеет веса, кроме цифр. Даже боль становится просто «индексом раздражения». 
В своих записях и учёте она желает программировать реальность под себя. Создать себе комфортную среду обитания. И постепенно самые живые, яркие голоса смолкают. Зачем им кормить статистику? Они уходят или в тишину, или в другие пространства, где их не будут считать. Но споры плесени имеют определённую адгезию, и с ней всегда есть те, кто не против быть цифрой. А порой даже и радуются этому. Плесень тогда торжествует: её мир — это мир безликих единиц, где она главный счетовод и архивариус пустого. Она создаёт систему, в которой сама же и венец. И этот венец — просто тот же самый плесневелый ободок на черепе мёртвого чата.