Доктор Чечил и его влияние на городок

Доктор Чечил умел доводить до ручки. Это был его дар, который он оттачивал годами. Он делал это не со зла, а как-то само собой. Он мог сказать что-то настолько неожиданное, что собеседник зависал, пытаясь понять, серьёзно это было или нет. Его голос становился жёстким, почти истеричным, особенно когда он чувствовал, что его не слушают. Он цитировал Кафку с таким надрывом, будто решал вопросы жизни и смерти.

В такие моменты в городке можно было услышать странный звук. Сначала он казался случайным, но потом жители замечали — он разносился по улицам синхронно. Кто-то где-то скрипел зубами от негодования.

— Ты слышал, что он опять сказал? — спросил один у другого у аптеки.

— Я уже не слышу, у меня бруксизм, — ответил тот.

Стоматологи забили тревогу: нагрузка на эмаль становилась критической. Мэр собрал совет, вздохнул, усмехнулся и подписал указ: Доктор Чечил должен обеспечить городок мягкими зубными щётками и пастой для чувствительных зубов. Чечил воспринял это как признание и заказал партию щёток с надписью: «Для тех, кто меня слушает».

Но особенно страдала Мисс Слайд. Она выходила на улицу редко, но каждый раз, когда она появлялась в лёгком платье с кружевным воротом, жители начинали шептаться.

— Она слишком странная, — говорили одни.

— Она пытается быть кем-то, кем не является, — добавляли другие.

— Она хочет получить Оскар, — вздыхали третьи.

Мисс Слайд возвращалась домой, закрывала дверь, садилась на пол и смотрела в стену. Это была её комната. Это была его комната. Платье, кружево, очки на столе — всё это принадлежало одному человеку.

Она сняла очки. Она говорила с собой, но как будто с кем-то другим:

— Они не понимают тебя. И никогда не поймут.

— Но я хочу, чтобы меня приняли, — шептала она.

— Ты слишком добра для них. Ты не должна быть принятой. Ты должна быть собой. Если они не готовы — это их проблема.

Она подняла голову и посмотрела в зеркало.

— Ты правда так думаешь?

— Я никогда не говорю того, во что не верю.

Она поправила кружево на вороте и улыбнулась. Ей было больно, но она знала, что он прав. Потому что он был ею. А она — им.

Она надела очки и вернулась к диссертации. Иногда ей казалось, что она не переодевается — она просто переходит из одной комнаты в другую, а комната — это её собственная голова.

Удивительно, но долго злиться на Доктора Чечила было невозможно. Не все, конечно, приходили к этому, но те, кто пытался увидеть его настоящего — без масок, без диссертаций — переставали держать обиду. Те, кто разглядел Чечилию, Чичолину, чулки и Мисс Слайд, не могли не восхищаться его энергией и упорством. Он был непробиваем, и это подкупало.

Даже его одержимость «Ласковым маем» оказалась заразной. Те, кто прежде крутил пальцем у виска, тайком покупали пластинки. Слушали дома, в наушниках, чтобы никто не видел. И находили в этих песнях что-то своё, что открыл им Чечил.

Городок привык. К скрипу зубов, к мягким щёткам, к тому, что утром Чечил пишет жалобу, днём он спорит у аптеки, а вечером где-то в доме слышен голос, который напевает «Белые розы». Городок привык к ритму, в котором Чечил стал неотъемлемой частью — потому что он отказывался исчезать.