Трагедия в трех актах с антрактом на валерьянку

Сцена представляла собой поле боя. На заднем плане висел знаменитый бархатный занавес местного ДК «Красный Простак», который Зоя, вечно летающая в философско-экзестенциальных облаках, забыла погладить, и он стоял колом, собираясь складками у пола. Режиссер сидел в первом ряду, нервно теребя карандаш.
— Итак, — дрожащим голосом начал он. — Сцена первая. Гамлет встречает Призрака. Артём, дорогой, помни: ты должен быть меланхоличным, раздавленным горем юношей. Ты потерял отца!
— Я не могу выйти так,- возразил Артём.- Если я просто выйду, это будет банально. Мой Гамлет страдает от экзистенциального кризиса капиталистической эпохи. Он чувствует отчуждение труда. Мне нужно сначала лечь на пол лицом вниз и подышать в кулисы три минуты, чтобы поймать эту вибрацию пустоты.
Режиссер побледнел.
— У нас премьера через два дня, Артём! Просто скажи текст! «Горацио? Друг мой…»
— Текст Шекспира написан белым стихом для людей без внутреннего конфликта! — возмутился Артём. — А у меня конфликт есть!
В этот момент из-за кулис раздался грохот. Это Петрушка, игравший стражника Марцелла, решил проверить надежность декораций. Декорации оказались надежнее Петрушки. Он лежал на сцене, запутавшись в алебарде.
— Ой, ребята, смешно же вышло, а? — пропыхтел Петрушка, пытаясь встать. — Я как настоящий призрак прошел сквозь стену! Только нос разбил. Агриппина Николаевна, посмотрите, шишка будет?
Агриппина Николаевна сидела в кресле у зеркала, закутанная в леопардовую шаль. При упоминании ее имени она встрепенулась, словно боевой петух.
— Не смей называть меня по имени, мальчишка! Я просила звать меня Гертруда Великая! И вообще, почему мы начинаем со сцены в тумане?! Моя ария начинается только во втором акте! Где моя линия?!
Лизонька, юная журналистка, строчащая что-то в блокнот, подняла руку:
— Агриппина, то есть, простите, Гертруда Великая, вы правда считаете, что королева-мать может иметь сольную арию в трагедии Шекспира? Может, вам еще бэк-вокал вызвать?
Агриппина схватилась за сердце.
— Несчастная! Да ты знаешь, кто давал мне цветы после бенефиса в Саратове?! 
— Кто? — приготовилась записать Лизонька.
— Неважно! Важно то, что я должна играть Офелию! Юную, трепетную лань! Почему мне дали роль этой старой развалины Гертруды, которая травит собственного мужа?!
— Потому что вы сами попросили дать вам самую большую корону, — тихо заметила костюмерша Зоя, выходя на сцену с охапкой одежды. Она была одета в костюм средневекового астронавта, потому что считала космос метафорой души. — Вот ваш наряд, Ваше Величество. Бархат, стразы, рукава-фонарики. Очень подчеркивает вашу… монументальность.
Агриппина посмотрела на платье.
— Что это за мешок?! Я похожа на торговку семечками на вокзале! Переделать! Чтобы было декольте до пупа! Я хочу показать свою ранимую душу!
— Там яд, — напомнил режиссер, закрыв лицо руками. — По сюжету вас травят. Яд в ухо.
— Значит, сделаем разрез на ухе! — отрезала Агриппина. — Люся, неси ножницы. И где Борис Игнатьевич? Автор сценария обещал дописать мою любовную линию с Лаэртом!
Из темного угла зрительного зала послышался шелест. Илья, сценарист, медленно поднялся.
— Любовь между матерью и сыном всегда трагична, Агриппина… То есть, Гертруда. Но истинная трагедия — это когда человек осознает бренность бытия, глядя на упавший бутерброд...
— Опять началось, — простонал режиссер. — Люся! Люся, иди сюда, помоги королеве переодеться!
Люся, восторженная поклонница Агриппины, вылетела на сцену, споткнулась о ногу все еще лежащего Петрушки и упала прямо на него, подскочила, пнула его ногой — он не высказал достаточно пиетета её кумиру.
Петрушка покраснел, но все же попытался галантно помочь ей встать, но снова упал, увлекая Люсю за собой. 
— Болван!- вскрикнули хором королева и её ярая последовательница.
— Ну, смешно же вышло!- оправдывался Петрушка.
— Всё! — взвизгнул режиссер, вскакивая. — Всем перерыв! Пятнадцать минут! Забинтуйте кто-нибудь Петру голову! Зоя, сожги эти платья! Артём, дыши куда-нибудь в другое место! Агриппина Николаевна, умоляю, посидите молча!

Труппа загудела и расползлась по углам. 
Режиссер остался один посреди разгромленной сцены. Он посмотрел наверх, на тяжелый пожарный занавес, который предательски поскрипывал над его головой.
Внезапно сверху посыпалась штукатурка. Заскрипело громче. Огромный кусок старого гипсового потолка, изображавшего облака, с треском отвалился и рухнул точно на режиссерский столик, расколов деревянный стул пополам.

На секунду воцарилась мертвая тишина. Было слышно только, как осыпается пыль.

А затем откуда-то снизу, из-под обломков стула, раздался приглушенный, но полный искреннего драматизма голос Артёма:
— Вот оно… Фатум. Рок. Стул судьбы сломлен вместе с моей верой в человечество...
Из другого конца сцены донесся радостный визг Петрушки:
— Дружище, зато какая реприза вышла! Мебель сама себя ломает! Народ рыдать будет от смеха!

Продолжение следует...