Трагедия в трёх актах с антрактом на валерианку

Режиссер сидит за столом, обхватив голову руками. Перед ним лежит распечатка пьесы. Он монотонно бубнит:

— Агриппина Николаевна, умоляю. Монолог Гертруды над трупом Полония — это вершина трагизма. Там скорбь матери, там политика… Зачем вы обращаетесь в сторону кулис?

Агриппина Николаевна поправляет шаль. Её взгляд становится мечтательно-влажным.

— Я, режиссерушка, вкладываю туда тайную надежду. Представь: я стою вся в черном, зал рыдает, а из-за правой кулисы звучит аккорд… И голос Игоря Воздуханова шепчет: «Ты только верь...» Это же новый уровень драмы! Зритель должен плакать от катарсиса, а не от скуки!

Люся тут же подлетает к ней с блокнотом, преданно заглядывая в глаза:

— А Кирилл Воздуханов вчера выложил сторис без фильтров! Он такой искренний, ранимый и мужественный! Вы правы, Агриппина свет-Николаевна, они чувствуют вашу энергетику через космос!

Лизонька отрывается от телефона, хмыкает:

— Энергетику? Скорее, инфразвук. У вас декольте вибрирует в такт их бас-гитаре, когда вы пытаетесь изобразить горе. Соседи снизу уже жаловались на резонанс перекрытий.

Зоя трет сломанный стул режиссера бархатной тряпочкой. Она старается не смотреть на Агриппину, потому что каждый раз, когда та открывает рот, у Зои слегка закладывает уши. Она вставляет свои пять копеек, глядя исключительно на ножку стула:

— С точки зрения психофизиологии, привязанность к поп-идолам в зрелом возрасте — это попытка компенсировать кризис идентичности через перенос либидо на безопасный объект. Но если учесть плотность полиэстера вашей шали… звуковые волны действительно могут преломляться иначе. Резонанс… да, просто акустика помещения. Всё объяснимо. Просто физика.

Петрушка, который пытался незаметно приклеить себе обратно отвалившийся нос (клей закончился), решает спасти ситуацию. Он вскакивает, театрально взмахивая руками:

— Коллеги, давайте жить дружно! Давайте поставим эксперимент! Агриппина Николаевна читает текст, а мы с Люсей будем тихонечко напевать «Черный ворон» в обработке братьев Воздухановых для фона! Для атмосферы!

В этот момент у режиссера начинает дергаться глаз. Тик распространяется на левую щеку. Он медленно поднимает взгляд на Петрушку:

— Если ты сейчас скажешь слово «атмосфера» еще раз, твой нос останется приклеенным к полу навсегда. А вы… — он поворачивается к Агриппине. — Если хоть одна нота этих ваших «Братьев Воздухановых» прозвучит во время сцены безумия Офелии, я лично вызову санитаров. И экзорциста. Репетиция продолжается! Хотя если она продолжится в том же духе, продолжать будет некому. Все свободны. На сегодня хватит. Петр, сними этот картонный нос, ты похож на жертву неудачной пластической хирургии. Агриппина Николаевна...

Но договорить он не успел. Агриппина плавно поднялась со своего кресла. И посмотрела на Режиссера взглядом оскорбленной императрицы.

— «Продолжение»? Вы смеете прерывать меня на полуслове, юноша? Когда я закончу рассказывать вам о божественном дуэте «Братья Воздухановы», их вкладе в синтез звука и русской души, я буду рассказывать вам много интересного о своих лучших ролях! О Джульетте в Саратове, когда сам Табаков плакал за кулисами! О леди Макбет в ТЮЗе города Нижние Сопельки, где у нас даже пауков для сцены реквизита не было, и я играла с настоящим тарантулом!

Откуда-то из-под слоя пыли вибраций раздался усталый вздох Артема:

— Тарантул был настоящий, факт. Но он умер от ужаса еще до третьего акта, так что «леди Макбет» играла фактически с трупом. Это называется некромантия, а не система Станиславского. 

Зоя вздрогнула. Артем сидел слишком тихо. Откуда он знает про Саратов?

Агриппина сделала величественный жест рукой, сметая неуместные комментарии.

— А потом, — ее голос стал ниже и приобрел бархатные нотки гипнотизера, — я покажу вам свою уникальную коллекцию репродукций картин известного художника. Моего друга, между прочим. Да-да, я всегда общалась исключительно с творческими людьми высшей пробы, мы пили чай из одного фарфора… И расскажу историю их создания. Как он рисовал эти березки специально для меня, вдохновленный моей игрой в пьесе про целину. Там такой светотень, господа! Такой надрыв! Вам такое и не снилось в ваших режиссерских академиях!

— Фарфор вы упоминаете третий раз за репетицию, — быстро, почти скороговоркой выпалила Зоя, хватаясь за воротник собственного платья. — Это маркер глубокого дефицита тактильности. То есть… теплопроводности. Керамика аккумулирует тепло рук. Это нормально. Люди любят трогать гладкое, когда нервничают. Я вот тоже… тру… Что-то...

Люся злобно зыркнула на костюмершу и молитвенно сложила руки:

— Господи, это же тот самый художник?! У которого картины плачут, если на них долго смотреть?!

Лизонька закатила глаза так сильно, что чуть не вывихнула шею:

— Плачут они от ценников, Люся. Я проверяла по каталогу аукционов. Ваша «коллекция репродукций» стоит дешевле, чем мой проездной.

Агриппина побагровела.

— Ты! Ты просто завидуешь моему духовному родству с гением! Петрушка! Скажи им! Скажи этой писаке желтой, кто я такая!

Петрушка радостно встрепенулся. Он решил блеснуть эрудицией.

— Конечно, Агриппина свет-Викторовна! То есть, Николаевна! Гений — он как картошка! В темноте растет и всех кормит! А вы… вы вся такая солнечная, прямо как подсолнух Ван Гога! Только без уха! Ну, в смысле, вы-то с ушами, красивыми такими...

В наступившей мертвой тишине было слышно, как у Лизоньки тихо хрустнул карандаш. Зоя почувствовала, как волоски на руках встают дыбом. Воздух в комнате ощутимо нагрелся градусов на пять. 

«Этого не может быть. Законы термодинамики запрещают нагрев воздуха от человеческого пафоса», — подумала она.

И тут из темной глубины рубки за кулисами раздался сухой щелчок тумблера. На сцену сверху упал один-единственный, узкий и безжалостный луч дежурного рабочего света. Он выхватил из полумрака не лицо героической Гертруды, а пыльную коробку с ветошью, сиротливо стоящую в самом углу.

Голос светорежиссера Бориса прозвучал из динамика под потолком. Абсолютно спокоен, лишен всяких эмоций — голос человека, который давно перестал удивляться всяким странностям:

— Агриппина Николаевна, голубушка… У вас там шаль леопардовая сейчас от сквозняка планирует совершить побег в сторону буфета. Я просто напоминаю, что по световой партитуре через сорок секунд у нас затемнение на реплику «Увы, бедный Йорик!». Если мы продолжим обсуждать целину, мы пропустим смену фильтров. А фильтры расписаны вплоть до антракта. — Борис выдержал паузу, давая пыли осесть. — Я ни в коем случае не прерываю ваш творческий процесс, примадонна. Я лишь корректирую траекторию падения солнечных лучей.

Люся всхлипнула. Лизонька хмыкнула, не отрываясь от телефона.

Петрушка подошел к краю сцены и крикнул вверх самым дружелюбным голосом:

— Дядь Борь! А давай мы ей сделаем нимб? Маленький такой, золотистый! Чтобы она сияла, но при этом молчала! Ой… — он понял, что сказал лишнее, и спрятался за спину Люси.

Режиссер сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним лежала распечатка пьесы. Он монотонно бубнил в столешницу:

— Мне нужен отпуск. Или гильотина. Нет, сначала отпуск, а потом гильотина. Репетиция окончена. Навсегда. Всем спасибо, все уволены. Кроме стула. Стул молодец, он хотя бы молчит.

«Стул действительно молодец, — подумала Зоя, судорожно сжимая в руках бархатную тряпочку. — Дубовая рама, советский ГОСТ 1978 года… держит нагрузку… до 120 килограммов… экзистенциального отчаяния».

Продолжение следует...

Примечание: «Братья Воздухановы» — два смазливых юноши с гитарами, которые поют каверы на народные песни в стиле синти-поп.