Трагедия в трёх актах с антрактом на валерианку

На следующий день Агриппина Николаевна не пришла. 

Сначала все решили, что это часть ее новой роли — «Оскорбленное божество в изгнании». Но когда часы показали полдень, а затем час дня, режиссер отложил карандаш.

— Так, — сказал он, и голос его прозвучал подозрительно ровно. — Звук есть? Свет горит?

Борис из рубки ответил мгновенно:

— Всё по графику, шеф. Даже фильтры на месте.

И произошло чудо. Театр начал дышать.

Режиссер сидел за столом, но теперь перед ним лежала чистая распечатка, а голова была ясной.

— Артем, — позвал он. — Встань с пола. Нам не нужна сегодня твоя внутренняя пустота. Просто скажи текст. Как обычный человек, у которого спросили дорогу.

Артём поднялся, отряхнул колени и произнес:

— Горацио? Ты здесь?

Это прозвучало так просто и чисто, что Лизонька даже перестала печатать и удивленно подняла брови.

Зоя вышла на сцену не с пыльной тряпкой, а с эскизами новых костюмов. Настоящих, исторических, без леопарда.

— Я тут подумала… Если мы уберем вот этот рукав-фонарик, который закрывает всю жестикуляцию, зритель наконец увидит руки актера. Это же Гамлет, а не самовар.

Петрушка стоял в углу, сжимая в руках обломок картонного носа, и, всхлипывая, смотрел на дверь:

— А как же… А кто будет говорить про березки? И показывать репродукции? Она ведь обещала...

Он посмотрел на свои бутафорские штаны, которые больше никто не пытался заменить на деловой костюм, и плечи его затряслись.

— Мне кажется, я скучаю по тому, как она кричит...

Люся сидела на банкетке в зрительном зале. Перед ней стояла чашка остывшего кофе. На коленях лежал раскрытый глянцевый журнал с фотографией Игоря Воздуханова на обложке. Люся медленно водила пальцем по его лицу и тихо шептала:

— Она бы сейчас сказала, что Кирилл выложил сторис без фильтров… Что у него ранимая душа… Душа-то какая, господи… Никто теперь не оценит его ауру. Некому оценить.

Она достала телефон, открыла мессенджер и начала печатать: «Агриппинушка Николаевна, вы были правы насчет бас-гитары… У меня до сих пор вибрирует декольте. Без вас театр какой-то пустой...»

Лизонька подошла к режиссеру, держа в руках блокнот.

— Если ты не против, — тихо сказала она ему. — У меня есть идея: «Тихий бунт в курятнике, или Как примадонна освободила сцену»… Знаешь, репетиция идет уже сорок минут. Мы прошли три страницы текста. Три! Ни одного торта, ни одной лекции по искусствоведению, вентилятор выключен. Это самая продуктивная среда в истории этого ДК.

Вдруг со стороны гримерки раздался оглушительный треск. Все вздрогнули. 

Дверь распахнулась настежь. На пороге стояла Агриппина Николаевна. Парик съехал набок, в одной руке она держала авоську с кефиром и батоном, а в другой — тяжелую трость, которой гневно стучала об пол.

— Вы смеете?! — прогремела она на весь зал. — Смеете дышать моим воздухом без моего разрешения?! Я видела афишу! Где мое имя аршинными буквами?!

Повисла тишина. 

Артём инстинктивно сделал шаг назад, ища глазами люк в полу. Зоя быстро спрятала эскизы за спину. Борис в рубке молниеносно вырубил общий свет, погрузив сцену во тьму, и оставил единственный луч направленным прямо на недоеденный батон в авоське Агриппины Николаевны.

Люся вскочила, роняя журнал, и бросилась к ней:

— Агриппина Николаевна! Мы так ждали! Мы страдали!

Режиссер вздохнул, взял свою валерьянку и пошел обратно к режиссерскому столику.

— Прекрасно, — пробормотал он. — Гильотина отменяется. Возвращаемся к трупу Полония. Петруха, подбери челюсть. Репетиция продолжается.